Just a junk

Раз уж жж это служба знакомств, сваха, спивоха, местами повитуха, если что-то ногами вперед лезет, и вообще та самая вредная тётка, которая визжит «горько! горько!», когда и без нее горше некуда, то давайте знакомиться.

Привет. Я – глебандреич.
В моем балаганчике с понедельника по пятницу работает аттракцион «человек без страховки, говорящий правду, только правду и все, кроме правды», поэтому информация исчерпывающая. Неудобные вопросы приветствуются и поощряются честными ответами и максимально откровенными отмазами.

Если к вашему компьютеру подключены звуковоспроизводящие устройства, то при посещении странички вы слышите музыкальное сопровождение в стиле stop-drop’n’roll. Если же таковые устройства отсутствуют – не переживайте, эффект тот же.

Женя понял, что с момента выписки из больницы он ждал удобного случая, только тогда, когда этот случай ему представился. На дворе стоял тоскливый октябрь, Женя резвым кузнечиком на костылях прыгал по дому, когда раздался телефонный звонок. Звонила мама Вероники, сквозь всхлипывания она сказала, что у Никиного папы случился инсульт, и больше не смогла произнести ни слова – ее душили рыдания. Вероника, забыв о пельменях, которые они лепили вдвоем с Екатериной Петровной, выскочила на улицу как была – в тапочках, кухонном фартуке и с руками белыми от муки. Екатерина Петровна успела вернуть девушку. Узнав, что произошло, Екатерина Петровна решила, что одну ее в таком состоянии отпускать нельзя – ничего не соображает, в яму провалится или под машину попадет. Наказав Жене долепить пельмени к их возвращению, Екатерина Петровна одела Веронику по погоде и вместе с ней скрылась за порогом.

( дальше )

Юрий Максимыч давно на пенсии, но продолжает работать. Работа для него единственный способ не скиснуть. Приноси пользу обществу, или умри – такова его правда. Последние несколько лет Юрий Максимович трудится сторожем на складе.

Вчера мы с ним сидели на кухне и пили водку.
- Уволюсь нахрен, - мрачно заявил Юрий Максимыч после первой же рюмки.
- Что так? – удивился я, зная верность старика своему делу. – Что-то не нравится?
- Много чего, - Юрий Максимович многозначительно кивнул.
- И что же?
- Во-первых, воруют, - мы выпили еще по стопочке.
- И еще тащат все подряд, - продолжил Юрий Максимович.
- Так везде же воруют и тащат, - я попытался успокоить деда общей безрадостностью картины.
- Это да, - Юрий Максимыч вздохнул и выпил. – Но со склада нашего еще прут и тырят. Уволюсь к едрене фене! Хватит с меня!
- Так везде же… - других аргументов, чтобы поддержать сторожа у меня не нашлось.
- Да черт бы с ним! – Юрий Максимович опрокинул очередную рюмку и стукнул ею по столу. – Ведь и пиздят еще! У меня вот второго дня стул спиздили. Как я без стула сторожить буду? Завтра же заявление напишу.

Комфорт – зло, удобства на нашей службе порабощают нас. Не помню, кто это сказал и говорил ли вообще. Скорее всего, трындели об этом все. Жители мегаполисов могли сколько угодно плеваться и морщиться от грязного воздуха, дрянной воды, автомобильных пробок, от собственных похорон в офисах заживо, умиляясь видами альпийских лугов, дремучей тайги или мангровых лесов, но факт оставался фактом. Кто променяет теплую клетушку на каком угодно круге городского ада с телевизором, санузлом и супермаркетом через дорогу на дикую таежную прелесть? Только сумасшедший, да и то не всякий, а обеспеченный – чтобы в глуши домик уютный с санузлом и телевизором устроить, снегоход на зиму прикупить, вертолетом запастись на случай, если под любимый ситком любимых же чипсов захочется – мухой слетать.

Сейчас банальный образ человека, чей дух порабощен материальными благами, кажется то ли романтической чушью, то ли сценкой из ветхого завета. И, между тем, получается, что времена пророков во всех отечествах прошли, так толком и не начавшись. Вроде как новый вид на ту же мошонку открывает иные измерения. Если зависимость человека от доступного ему комфорта считалась злом при условии, что обедневший духом, он остается при всех своих игрушках и ням-нямах до скорбного конца, то что? Что, если игрушки, ням-нямы и прочие вроде-как-полезности, овладев человеком, оставляют его вовсе без всяких удобств и разве что живым? Это должно почитаться за спасение? Если так, то сейчас мы дожили до воистину счастливых времен и должны быть откровенно счастливы – те, которые дожили.

У меня есть все необходимое, действительно необходимое. Время для сна и работы, что-то съедобное, нечто, на чем можно спать, метры земли над головой, одинаково защищающие от зноя, мороза, дождя и снега. Более того, у меня есть любимая и любящая жена, которой я продолжаю портить жизнь, чудесная внучка, теплота общения и радость близости, возможность думать и растить свой дух, чтоб он сдох. Совсем не плохо, да. Очень даже неплохо. Конечно, было бы лучше, если Вика тоже была с нами, но то, что я здесь хоть с кем-то из родных – уже чудо. Моя дочка, думаю, живет и работает в подземелье, наверное, ничем не отличимом от нашей фермы. А уж где – в паре километров или в Африке – не важно. Нам не преодолеть ни пары километров, ни расстояния до другого материка, да и слова Африка, Европа, Америка, Австралия больше не значат ничего.

А так все хорошо, главное не бояться признаться себе в том, что ты счастлив. Если бы с Викой был ее Сережа, ей, наверное, тоже было бы лучше. Они бы сидели перед сном, как мы с Никой, вспоминали старину. Например, как я, придя домой и застав их с Викой без штанов, сдернул со стены двустволку и гонялся с ней за Сережей, пока Вика мне не поставила подножку. Или как я на радостях, что у них родилась Анютка, напился с Витькой Жиздриным, взял двустволку и с ней явился в роддом. Тыкал ружьем в живот Сережи и требовал, чтобы он немедленно взял его и зарыл. «Это – топор нашей войны!» - говорил я. «Евгений Петрович, позвольте, какой же это топор?» - отвечал счастливый засранец. – «Это самое настоящее ружье». «Ну, ружье войны. Все равно – возьми и зарой!» - я бы долго еще упирался, если б Витька не помог – дал мне в бубен так, что я с копыт рухнул – какое уж там ружье. Эх, жаль Серегу. Ну да что теперь…

Но мы же счастливы! Так? Верю-верю. Счастливы. Вот бы еще пива, тогда было б полное счастье.

- Ника, у тебя пива точно нигде не завалялось? – дав волю своему безумию спросил я.
- Спи! – шикнула на меня Ника. – Добро, зло – тьфу! Серегу ему жаль, как же. Только о пиве своем и думаешь.

Да уж, дал волю безумию. Еще вопрос, кто здесь кому что дает. Интересно, давно у меня крыша съехала настолько, чтобы я перестал отличать мысли от того, что говорю вслух?

на гуглях-то тысячи картинок с красавицей ТНТ шустро отыскались

Раздумывая, как плесень могла принять форму сисек, плоских в действительности, но таких натуральных в изображении, Женя за всю ночь так и не смог уснуть. Утром, отказавшись от завтрака, Шайтанов тут же устремился в подвал. Он так спешил, что промахнулся пальцем мимо выключателя. Споткнулся о порог и кубарем скатился по крутой подвальной лестнице в кромешную тьму.
До этого момента Жене удавалось избегать переломов. Однако это не помешало ему сразу же понять, что означают хруст и боль, пронзившая правую ногу возле лодыжки. Женя почувствовал, как по его щекам катятся слезы, и заорал во всю глотку.
- Женя, Женя, Женя!!! – даже испуганная, Екатерина Петровна оставалась женщиной умной, потому свет в подвале зажгла прежде, чем бросаться на помощь сыну. – Что с тобой, Женя?!
- Блядь, - моргая в свете электрической лампочки, пробормотал Женя.
- Что? – Екатерина Петровна перевела взгляд на огурец, который держала в правой руке, и поспешно убрала его в карман фартука.
- Смотри – блядь, - Женя ткнул пальцем в стену.
Действительно. На том месте, где вчера красовалась роскошная пара грудей, теперь темно-зеленым по бетонно-серому было написано «БЛЯДЬ!». Именно так, с восклицательным знаком в конце.
- Это еще что за…
- Это я крикнул, когда ногу сломал, - тихо, будто боясь кого-то спугнуть, прошептал Женя.
- Ногу?! Где? Ой! Женечека! Как? Боже, ужас какой! Женя! Когда? – заголосила Екатерина Петровна. Несмотря на массу задаваемых вопросов, ответы ее интересовали не больше, чем все бляди мира, включая надпись на стене подвала.
Не умолкая ни на секунду, Екатерина Петровна взвалила шипящего от боли сына на могучее плечо, на удивление ловко протиснулась в узкий люк. Выскочив из подвала, она уложила Женю на диван, после чего позвонила в скорую помощь и срывающимся голосом сообщила, что ее сын умирает.

Икая от мыслей о проклятьях, которые (как Екатерина Петровна обещала, а диспетчер, принявшая вызов – передала дословно) посыплются на их несчастные головы, если не успеют спасти жизнь мальчика, экипаж скорой помощи за десять минут домчались из райцентра до дома Шайтановых. Не то чтобы врачи сильно разочаровались, обнаружив по месту вызова пациента со всего лишь сломанной ногой. Нет, скорее они разозлились. Женю, как дрова на воз, зашвырнули в карету скорой, а Екатерину Петровну, страстно желающую ехать в больницу вместе с сыном-кровиночкой, старший санитар сурово отстранил, сказав: «Нечего тебе, кликуша, в больнице делать. В церковь ступай, свечку поставь, чтоб пацан по дороге не преставился – больно уж, как я погляжу, состояние у него тяжелое». Прежде, чем Екатерине Петровне удалось вдохнуть достаточно воздуха, чтобы дать весомый ответ на откровенное хамство медперсонала, скорая помощь, вихляя и подпрыгивая, будто водитель задался целью не пропустить ни единой кочки, скрылась в клубах дорожной пыли.

В течение дней, проведенных в больнице, Женя имел все шансы забыть о чудесах, виденных на стенах подвала. Этому способствовало все. Доктора проявляли мрачный юмор, дразнили его самым тяжелобольным и подыхальцем, ради шутки привозили в реанимацию – чтобы вытащенные с того света радовались, видя, что кому-то еще хуже. Екатерина Петровна приходила каждый день, приносила пирожки, вареную курицу и соления, твердила, что теперь с Жени глаз не спустит, раз он такой шалтай-болтай. Когда Вероника узнала, что Женя в больнице, она тут же примчалась к нему с букетом ромашек, авоськой яблок и заплаканными розовыми глазами. Визит Ники совпал с тем моментом, когда Женя «поднимал настроение» пациентам в реанимации. Девушке на вопрос где лежит Шайтанов, добрая бабушка в регистратуре, наведя справки по внутреннему телефону, так и ответила – в реанимации твой Шайтанов. Ворвавшись в палату, строго оберегаемую от посетителей, Ника бросилась на грудь лежащего Жени и целовала его до тех пор, пока они оба не начали задыхаться от недостатка воздуха. Во время этого долгого поцелуя Шайтанов подумал, что несдержанный язык матери, возможно, не так уж плох, если в результате язык Ники снова оказался в его рту.
Тем временем Женина нога болела, нестерпимо чесалась под гипсом, мешала спать, но все же заживала. Как только Женя научился стоять, опираясь на костыли, его выписали из больницы, задав на дом научиться на костылях не только стоять, но и ходить. Вероника, под предлогом помощи Екатерине Петровне по хозяйству на время недееспособности Жени - будто бы ходячий он чем-то помогал - переехала в дом Шайтановых при полном согласии Екатерины Петровны. Дома, окруженный заботой матери и нежностью Вероники, ограниченный в подвижности Женя должен был напрочь забыть о подвале и странной плесени.

опять что ли убивать всех, начиная с себя?
тьфу
*новые схемы в разработке*

Когда мы с Володей Павликовым прогуливаемся по винным рядам какого-нибудь гипермаркета, вид оставленного между бутылей сырка, покинутой шоколадки, сиротливого тюбика зубной пасты или другого брошенного товара неизменно печалит Володю.
Сегодня на стеллаже с кедровкой желтел пузырек шампуня.

- Ты взял Манхеттен, но не оставил места для Берлина, - грустно вздохнул Павликов.
- Да ладно тебе, - привычно пожал плечами я. – Ну снизошло на кого-то просветление, понял он внезапно, что выпить ему в сложившихся реалиях важнее, чем голову помыть. Так что? Радоваться за человека надо – вовремя до него дошло, а то расплатился бы, спохватился, выпил бы с горя шампунь и умер, пуская изо рта пену.
- В том-то и дело. Кого-то вот осеняет, - Володя снова вздохнул, - Знаешь, сколько мне пришлось сил и времени угрохать, чтобы вот так нужное от ненужного отделять?
Павликов постучал ногтем по циферблату наручных часов.
- Время выпить? – усмехнулся я.
- Как-то так. Только это не часы, а приоритетор. Думаешь, мы с тобой просто так по четкому маршруту огурцы-селедка-перцовка без лишних остановок перемещаемся?
- Так опыт же у нас, - возразил я, - здравое разумение, сложившееся мировоззрение.
- Сейчас-то, может, уже и рефлексы выработались. Но все равно, это результат работы приоритетора. Он же как компас, от нужного к нужному ведет.

Суть изобретения Павликова заставила меня надолго задуматься.
- Слушай, - вновь я заговорил лишь когда мы сидели на кухне Павликова, закусывая перцовку огурчиками и селедочкой. – А твой приоритетор можно использовать, если даже приблизительно не знаешь, где находится то, что тебе нужно?
Конечно, я думал о поисках сокровищ, пропавших людях, верных ставках и прочей халяве.
- Знаешь, как я с Танькой своей познакомился? – Володя выдержал паузу, во время которой мы успели выпить и закусить. – Тоскливо мне тогда было, одиноко, и решил, что ничего лучше семейного уюта мне и быть нужным не может. Слепил быстренько приоритетор… и куда он меня завел! В детский сад! Помнишь? Танька с тобой в одной группе была. А мне пятнадцать лет ждать пришлось.
- Так доработай свой чудо-прибор! – воскликнул я. – По времени его синхронизируй или как там – тебе виднее, ты ж от бога инженер!
- Спасибо, уже дорабатывал, - Володя скривился. – Достала меня как-то Дзюба-старшая так, что хоть топором ее, лишь бы заткнулась. Я за топор, да тут Танька за мать вступилась. И это после того, как я ее пятнадцать лет ждал! Вот тогда я и подумал, что пора уюта в новом гнезде искать. Приоритетор подкрутил и вперед по стрелке. Дотащил он меня до Мурманска, а там Кольский залив, Баренцево море и все куда-то дальше на север. А куда там дальше-то? Я, знаешь, чуть не свихнулся от мыслей – что ж там такое нужное, до чего мне никак не добраться? где ж оно, счастье мое несбывное? Потом ничего, успокоился – вдруг бы вышла засада почище детского сада. К Таньке вернулся. Даром что ли столько лет на нее просадил?
- Так ведь, это… - я попытался вернуться к теме использования приоритетора в поисках материальных благ, и черт бы с благами духовными.
- Нет уж! – перебил меня Павликов. – Приоритетор – шняга для супермаркетов и точка. А если не нравится приоритетор, ходи со списком покупок - как лох.

4.

- Вероника, может, хоть ты на Женю повлияешь. Сутками в подвале сидит, пылью дышит, бледный стал, как поганка, - разливая по тарелкам борщ, сказала Екатерина Петровна. – Пошли бы лучше в лес или на речку…
- Мама, не начинай, - Женя наморщил укушенный нос и украдкой взглянул на Нику. Вероника сидела с ним рядом, сосредоточенно наблюдая за тем, как Екатерина Петровна орудует половником. Под глазом девушки набухал малиновый полумесяц.
- А что? Неужели Веронике тоже нравится в темноте и сырости? Это же дикость.
- Ну, мам!
- Не знаю, может быть, сейчас модно встречаться в подвалах, бомбоубежищах или канализационных колодцах, но вы все же люди как-никак, не крысы.
- Спасибо, что заметила, - Женя уткнулся носом в тарелку.
- И вообще, - под пристальным взглядом Екатерины Петровны Вероника сжалась и отвела глаза, - если хочешь родить здорового ребенка… если вообще хочешь когда-нибудь родить, этим заниматься нужно в чистоте и тепле.
- Как только мы надумаем заводить ребенка, обязательно… - начал Женя, но Екатерина Петровна на слова сына внимания не обратила. - Вот застудишь яичники или придатки, что тогда?

( тогда )

1.

- Деда, расскажи, еще, - Анечка заерзала на стульчике. – Ну, пожалуйста.
- Поздно уже, тебе спать пора, - я взглянул на песочные часы, пузатой колонной возвышающиеся до самого потолка. – Смотри, через шесть ведер подъем.
- Дедочка, хоть чуточку еще расскажи, а? – Аня сложила брови домиком, ее голубые глаза до краев наполнились мольбой. – Расскажи, как в старину люди жили. Хоть восьмушку ведра.
- Ладно, но только восьмушку, не дольше, - я, как всегда, уступил. Восьмилетняя Анечка не была избалованной капризулей, но, когда дело доходило до рассказов на ночь, отправить девочку спать без слез удавалось только удовлетворив ее любопытство.
- В старину, - я усмехнулся – Анечка называла стариной все, произошедшее до ее рождения. – В старину девочки и мальчики ходили в школу - это такой большой дом с кучей комнат. С сентября по май дети целый день проводили в школе, учились всяким штучкам…
- Как это? – Анечка заморгала от удивления. – Когда же они работали? Только летом?
- Да, Аня, только летом, - сказать девочке, что раньше дети не работали, а летом и вовсе бездельничали, у меня язык не повернулся. Не уверен, что я смог бы объяснить, а она - понять смысл слова каникулы.
- Здорово! Вот бы мне так. А каким штучкам там учились?
- Ну… - я задумался. Легко сказать: литература, математика, физика, химия, биология. Но что эти слова для девочки, чуть ли не с пеленок вкалывающей по четырнадцать часов в день (никак не привыкну считать время ведрами) на подземной ферме? Пустой звук. Я сам не так уж хорошо помню, чему меня учили в школе или институте, пригодились ли мне эти знания. Хотя, один факт неоспорим – человек, научивший меня читать и писать, заслуживает вечного проклятья. Не овладей я этими навыками…

( пуститься в споры )

Доктор предупредил, что операция мне предстоит серьезная и может затянуться. Проблема с эпителиальными тканями, малигнизация, тканевой атипизм, - вот что мне говорили при направлении на операцию. И поясняли, как для маленького: - дифференцировка утрачена, структура нарушена, нужно резать, пока не поздно.
Затянется, не затянется, - думал я, лежа на операционном столе и поудобнее устраиваясь лицом в ларингеальной маске, - мне-то какая разница? Буду себе под наркозом без чувств кайфовать. Это им тут работать, пилить и резать.

В клетке нас оказалось трое – я, мускулистый азиат-очкарик с татуировками Триады и безногий старик в тельняшке и бескозырке «Ермак». Больше всего мне докучал старик. Стоило задремать, как он, шурша культями по опилкам, устремлялся в мою сторону, бешено вращая глазами и клацая стальными челюстями. Лишь получив пинка под дых, старик уползал в свой угол, откуда грозил мне сухоньким кулачком и сыпал яростными шепелявыми проклятьями. Китаец наоборот вел себя пристойно. Сидя в позе лотоса, то напрягая все мышцы разом, то расслабляя их, он покуривал опиум и, судя по всему, мало интересовался происходящим вокруг. Опиумный дым, которым китаец по неволе делился с нами, приятно щекотал мозг где-то возле основания шеи. Хихикая от щекотки, я подмигивал старику – мол, как, огрызок человеческий, весело ли тебе, пепельница зубастая? На «Ермака», похоже, опиум тоже действовал. В ответ на мои подмигивания он начинал шумно грызть прутья клетки своими стальными коронками, мыча мотив чего-то вроде «не сдается наш гордый». Однажды я предложил очкарику как следует накурить деда – вдруг да осилит старость прутья, перегрызет их наконец, да по домам двинем. Китаец ничего не ответил, даже не посмотрел в мою сторону, свинья узкоглазая. Так и жили. Не тужили, только жрать уж больно хотелось. Да от «Ермака» с каждым разом все дольше отбиваться приходилось.

( дальше - сущий триллер )

Я никудышный спорщик.
Слишком быстро мне становится скучно от скорбной беспросветности оппонентов. И, что хуже высокомерия быстрой утомляемости, я неазартен. Если при первом заходе, излагая изящно, структурировано, аргументировано, без капли нудности, теорию, что, к примеру, огонь и пламень не так различны меж собой, я чувствую себя прекрасным молодым львом, то вынужденные повторы в моих же глазах делают меня бабуином-маразматиком, ведущим беседу с радиоточкой. Обвиняйте меня в нигилизме, малодушии и безыдейности, но большинство споров я сливаю на второй же подаче, подпиливая ветку дерева дискуссии, на которой сижу.

Тут, справедливости ради, я должен бы кокетливо признать собственную тугоухость и склонность к неконтролируемому вещанию. Но, вместо этого, я лучше спою песенку о том, что для вечной музыки не нужны батарейки.

- почему одни люди умные, а другие глупые? – спрашивает меня нежное юное создание.
- если верить в духовные перевоплощения и тысячелетия путешествий бессознательной составляющей личности, то разница в том, что кто-то еще очень мал и потому глуп, иные же достигли некоторой зрелости, - отвечаю я. – Но эта теория слишком социальна и справедлива. Если следовать ей, можно попасть в ловушку ожидания того, что ожидание само по себе является логичным и надежным путем к зрелости ума.
- ты про старых дураков? – спрашивает чудесное виденье.
- да, и про них тоже. Поэтому, можно представить себе такую картину – один и тот же завод, с поточных линий которого сходят карточки памяти – на 256 Мегабайт, на 512, на Гигабайт или 64 Гигабайта.
- есть ли логика в том, кому какая карточка достанется?
- есть спрос и предложение. Кому-то карточка на 64 гектара не по средствам и без надобности, зато полвина гектара – то, что надо.
- ясно, - прелестное дитя задумалось. – Только если все определяется спросом и предложением, откуда у людей, до рождения находящихся в равных условиях, могут быть разные финансовые возможности?
- то есть, откуда берутся средства у тех, кому по средствам обзавестись карточкой с максимальным объемом памяти? Хм… - задумался я (правда, она умница?). – Похоже, это могут быть только те накопления, которые духовной составляющей удалось сделать за время своего тысячелетнего путешествия.

Что-то мы, друзья мои, высоко сидим да далеко глядим. Только как-то не следим, что там в областях пониже творится. Нам ведь лишь бы повыше подпрыгнуть. Так? Конечно, так.

На сколько тысяч километров человек сумел подняться вверх, отсчитывая от беспристрастного уровня моря? Ответ зашкаливает. В то время как путешествие к центру Земли было и остается фантасткой. Подниматься легче, чем опускаться. Особенно, при душевном единении и согласии масс, о котором в рамках страны до сих пор принято думать как о чем-то недостижимом. Дауншифтинг – удел слабоумных или повредившихся. Всем прочим указан путь вверх. Причем, сверху же и указан. Физика, барахтаясь в чем-то, что не тяжелее и не легче воздуха, в качестве одобренной оппозиции вознесению выдвигает гравитацию. Сказочная оппозиция – ей помогают гигатонны земной плоти, но никто не понимает, почему ее – гравитационная – сила так мала, так же, как не понимают, чем она, по сути, является.

Температура. Вчера я был натолкнут на воспоминание о любопытном факте. Факт прост: температура плавления титана – чуть выше +1600 градусов по шкале Цельсия. Температура абсолютного нуля – чуть ниже -270 градусов Цельсия. Весь смех в том, что расплавить титан, как и более тугоплавких его товарищей, нам раз плюнуть, а вот до абсолютного нуля пока что – ни-ни, пусть и остаются какие-то сотые доли градуса. Вверх, только вверх. Кстати, морозильные установки отличаются значительно большей энергоемкостью, чем обогреватели. Греть гораздо дешевле, чем морозить.

Так, может, пора прекратить затянувшийся сеанс лицемерия и признать ничтожность хорошего со знаком плюс и плохого со знаком минус. Тот, кто не возносит нас к небесам, но низвергает в глубочайшие бездны, кто нас не греет, но морозит до остановки движения атомов – тот для нас свершает истинные чудеса.

Где-то видел такое:

В школе детишкам задали написать сочинение про домашних животных.
Девочку, написавшую лучшее сочинение, учительница попросила прочитать его вслух перед всем классом.
Девочка, умильно улыбаясь и кивая себе головкой в бантиках-косичках, рассказала о своем котенке, который очень любит играть с шуршащими целофанками, перышками на ниточке и заводными мышками, обожает пить молочко и кушать рыбку.
Когда девочка закончила читать, одноклассник спросил, убирает ли девочка какашки за своим котенком. Девочка брезгливо сморщила мордочку и сказала, что какашки убирают ее родители. Тогда это не твой котенок, а котенок твоих родителей, - мрачно заявил мальчик.

Такая вот диалектика – не знаю, ущербная ли, правильная ли по настроению – любить без говна можно, а вот обладать – фигушки.

Если бы мне еще неделю назад такое кто сказал, на месте бы в щепки ему харю разнес. Хотя, погодите секундочку. Неделю назад, друзья мои, думается, уже бы не стал разносить. Но вот за пару недель до того – точняк, ко всем херам бы расхерачил, бля, в кровавые сопли! Но, судя по всему, в нынешнем моем положении не следует винить никого, кроме госпожи Судьбы и ее верного посыльного Случая. Гребаный ебучий случай! Сука, как же у меня чесались руки раскроить это кукольное личико! Но, порядок таков, что если ты ему не следуешь, он все равно поглотит и упорядочит тебя по собственному разумению и классификатору. Не так ли, друзья мои? Все мы живем в тесной взаимосвязи с окружением, по праву или нет, но часто проникающим сквозь все слои нашей защитной оболочки, которую нам свойственно мнить девственно целой и непреступной. Совсем недавно я тоже думал, что быстрота реакции, сила, разумная осторожность в словах и поведении обеспечивают полный контроль ситуации, а, стало быть, хранят девственную непорочность моего существа от всего того, что я полагал за отвратительную грязь и мерзость, несовместимую с жизнью. Как же, ебать меня сраным дуршлагом, я ошибался! Блядь! Блядь!! Блядь!!! Простите. Я постараюсь рассказать все по порядку. И, смею надеяться, вы не сочтете горькую иронию произошедшего пошлостью. Впрочем, даже если и сочтете – ваше право. Это сейчас я склоняюсь в пользу ярлыка «горькая ирония». А если честно, это было самой нахуй блядь настоящей ебаной опизденевшей трагедией! Но, все по порядку.

( дальше - хуже )

Спи, мое счастье, усни
Помпеи угасли огни
Мы подзастряли в аду,
Нудном похмельном бреду
Никто на меня не глядит,
Тебе это, думаю, льстит
Похоже, мы снова одни
Цыц, моя гордость, не шкни
Усни, усни

Знаешь, все стухло давно,
В погребе скисло вино
Чумное костище чадит,
Под мышкой бубон как гранит
Кто-то молчит за стеной -
Похоже, пришли и за мной
Плачь свой скорее уйми
Вспомни не худшие дни
Усни, усни

Провален живот, да живет
Радость моя без хлопот
Пусть будет вдоволь страстей
Вокруг твоих милых костей
Спишь ты уже, иль не спишь?
Молчишь, мое сердце, молчишь…
Глазки не разомкни
Боже, спаси, сохрани
Усни, усни

Стоит только зажмуриться покрепче, как из бытовой тишины, коктейля, смешанного на пыльной основе крика миллиона мистически утробно молчащих на сверхнизких частотах предметов, проступает ритмичный стук топоров чесоточных клещиков, живущих в подушке лебяжьего пуха, под самой океанской раковиной твоего уха, под сатиновой нежностью дремлющей щеки. Выцепляя паузы из непрерывного биения твоего сонного сердца, клещи дружно ударяют топорами по волокнистым стволам перьевых пальм. Это глухой звон опального угличского колокола с вырванным языком, клекот расплавленного олова в зрачках казнимого, нервное стаккато вытягиваемой живой жилы – они пытаются предупредить. Чесоточные клещики росли быстрее прочих паразитов, со срубленных стрелецких голов они перекочевали в силосные коридоры Сухаревской башни, где свели бесноватого Якова Брюса в ходячую могилу глиняного голема, напитавшись дурной крови чешущего паршивца, оседлали пулю, дырявящую стопу Мазепы и жили с его прахом до второго пришествия Лебедя. От Лебедя до Ориона клещи плыли по млечному пути на глазастых финикийских галерах, по очереди сменяя друг друга на веслах и кнутах. Сбитая августовским звездопадом девяносто первого, флотилия клещей упала обратно на могучие крылья Лебедя, со свернутой шеей безвольно валящегося из космоса на поверхность бывшей Гипербореи. Жаркой метелью разнеслись пух и перья мертвой птицы по всем сторонам Европейского континента, неся на себе черную плесень племен озлобленных чесоточных клещей, отбрасывая их звездный час на световые годы и со скоростью тьмы приближая сумерки человечества. Поднаторев в африканском белокнижии, посулив сказочные жертвы рогатым ангелам, чесоточные клещи выучили ритм и ритуалы. Не спи! Слышишь? - они ворочают членистыми бедрами из стороны в сторону, опуская и поднимая топоры, но их стилизованные пальмы перьев лишь веревочка, петлей затягивающаяся на твоей шее. Приготовься, сейчас все взорвется. Стук топоров учащается. Два-восемь-ноль, сейчас-сейчас, восемь-девять, еще чуть-чуть, восемь-один. Давай! Слышишь? Оторви голову от подушки! Давай же! Подскочи в нервном испуге, брось тело в сторону! Первый гудок уже ушел в сгустившееся молоко. Вставай! Стук клещиков вот-вот сольется в монотонную вибрацию, и тогда я ничего не смогу сделать! Второй гудок – ты должна была поседеть от неожиданности, потерять дыхание от испуга, заикаться и судорожно пытаться проглотить хоть самый маленький кусочек прогоркшего воздуха. Третий! Нет, я этого не выдержу. Черт бы тебя побрал, хватит дрыхнуть!!! Четвер…

- Алло.
- Приветик. Не разбудил?
- Конечно, разбудил. Ты на часы смотрел?
- Не-а. Сидел, скучал, в ящик пялился. Подумал, вдруг ты тоже скучаешь…
- Да уж, так я скучала, так скучала, что уснула. В два ночи. Короче, если ты больше ничего…
- Что ничего? Эй. Эй!!! Куда пропала?!! Алло!!! Ау!!!!
- Да здесь я. Представляешь…
- Что? Что?!
- …сейчас услышала – звук какой-то в спальне, как будто упало что-то. Подошла глянуть - на подушке орех кокосовый. Вооот такой.

За свою лакейскую сущность я расплачиваюсь долгой скучной жизнью. Покрывая живот очередной любовницы взбитыми сливками, я не могу прогнать с лица заискивающую чуть виноватую улыбку. Слизывая патоку со внутренней стороны ее бедер, не решаюсь поднять глаза – с господами нельзя встречаться взглядом. В душе под хлещущими струйками воды я неизменно стою на коленях – проклятый двухметровый рост, его нужно скрывать. Вынужденно ссутуленная спина и покорно опущенные плечи привычно болят, согнутая шея – наверное, она никогда не выпрямится, не позволит мне оказаться лицом к лицу с небом, его звездами, дождем или облаками. Защелкивая наручники на чужих запястьях, нужно быть аккуратным, не оставить безобразных жирных следов пальцев на блестящем хромированном покрытии. Наручники должны быть такими же зеркальными, как спинка кровати, которую я полирую каждое утро. Струбцины, зажимы, расширители, баночки с лубрикатами – все на своих местах, идеально чистое, ни пылинки, ни смазанного отпечатка. Порядок стерильной скуки. Вечный холод кафельного зазеркалья, в котором я живу, - здесь нет ничего для меня. Ни наслаждения, ни покоя. Тихо, не говоря ни слова, лишь отвечая на вопросы и действия, в ледяных ладонях жар, прогибаясь, опускаясь и еле вздымаясь столько, сколько будет угодно. Сигарета, быстро, будто украденная, выкуренная под форточкой, короткий беспокойный сон – пока она в своих снах сбрасывает усталость и заново переживает счастье таящей ночи. Утром она оставит переполненную окурками пепельницу, чашку с засохшей кофейной гущей и следами помады, смятую простыню, надкусанное пирожное, крошки на полу и столике, заберет оплату вместе со щедрыми чаевыми, примет из моих рук пальто. Ее багаж я донесу до такси. Молча склонив голову, аккуратно захлопну дверцу, вернусь к уборке – эта рутина дисциплинирует. Не дает слишком углубиться в удручающее осознание серости нескончаемых дней.

С Володей Павликовым мы познакомились лет тридцать назад в детском саду. Я был в старшей подготовительной группе, а Володя работал, совмещая функции завхоза, дворника и сторожа. При детях Павликов практически не пил. Ему нравилась малолетняя публика. С нами он шутил, пел песенки и рассказывал сказки, в точности как усатый нянь из одноименного фильма.

Однажды, во время тихого часа мне не спалось. Радиоточка на минимальной громкости мужественным голосом нашептывала что-то вестерновое, майнридовое. Я лежал и вслушивался в суровые звуки радиопостановки, когда до меня донеслись еле различимые всхлипывания. Встав с раскладушки, я прошел на детсадовскую кухню, где обычно орудовала пышнотелая повариха Антонина Андреевна. Очень мне хотелось увидеть эту тетку хнычущей – в тот день за обедом, наказывая меня за не съеденное вовремя первое, Антонина Андреевна плюхнула порцию второго – половник мятой картошки и котлету с подливой – прямо в слизистые щи с застывшими кружочками оранжевого жира, плавающими на поверхности. То, что сейчас я бы назвал мстительностью, тогда мне казалось тягой к справедливости. На кухне, вместо мерзкой Антонины Андреевны, я застал Володю. Он сидел, угрюмо опустив нос в граненый стакан. Радом на столе стояла початая бутылка водки. Дядя Володя, вы плачете? – удивился я. Иди спать, - отмахнулся Павликов, опрокинул в себя стакан и снова налил его до краев. Кто вас обидел? Это Антонина Андреевна, да? – за тягу к справедливости бабушка шутя называла меня прокурором. День рождения у меня, - буркнул Павликов и кивнул на стакан. Не знаю, зачем я это сделал, но прежде, чем Володя успел моргнуть глазом, я подскочил к столу и залпом осушил двухсотграммовый стакан. Про водку мне было известно лишь то, что взрослые пьют ее по праздникам, а потом становятся смешными и страшными.

Помню, как водка обожгла гортань и заполыхала в желудке. Володя закричал что-то жуткое и матерное, откуда-то возникла двоящаяся Антонина Андреевна. Алкоголик проклятый! – заорала она на Павликова. Я – инженер, дура! – срывающимся голосом ответил Володя, после чего в глазах у меня все окончательно смешалось и я провалился в непроглядный мрак.

Впрочем, через секунду я открыл глаза и с удивлением обнаружил себя лежащим на диване в квартире Павликова. Только что был в детском садике, и на тебе. Что-то мне нехорошо, - икнул я. Закусывать надо, дружище, - Павликов сидел на краешке дивана и протягивал мне сосиску, наколотую на вилку. После сосиски я поел еще немного салата и картошки – благо, по случаю дня рождения, закуска у Володи имелась. Не поверишь, мне такое привиделось, - немного протрезвев, начал я рассказывать Павликову. Сам не верю, - перебил Вова. – Понимаю, конечно, шесть лет, мозга нету, но думать-то надо – двести грамм на твои пятнадцать килограмм! Какие еще шесть-пятнадцать? У меня дочке восемь… - начал я, но Павликов снова меня перебил: - Пожрал – теперь проспись. Если наблюешь, больше в жизни на день рождения не приглашу. Я послушно отвернулся к стенке и захрапел.

Проснувшись на раскладушке в родном детском саду под шепот радиоточки, я, помнится, удивился своему странному сну. Будто выпиваю я на квартире у Павликова, мне уже за тридцатник, дочка есть, а дядя Володя все такой же.

Конечно, за годы нашей дружбы я привык, что Павликов не стареет. Только всякий раз, как у меня де жа вю случается, все думаю – уж не опять ли Вова жизнь мою неразумную спасает? Много раз с тех пор напивались мы с Павликовым в слюни, пытался я его за машину времени разговорить, а он отмахивается, отшучивается – мал еще, говорит, поживи с мое, тогда и поговорим.