Just a junk

Раз уж жж это служба знакомств, сваха, спивоха, местами повитуха, если что-то ногами вперед лезет, и вообще та самая вредная тётка, которая визжит «горько! горько!», когда и без нее горше некуда, то давайте знакомиться.

Привет. Я – глебандреич.
В моем балаганчике с понедельника по пятницу работает аттракцион «человек без страховки, говорящий правду, только правду и все, кроме правды», поэтому информация исчерпывающая. Неудобные вопросы приветствуются и поощряются честными ответами и максимально откровенными отмазами.

Если к вашему компьютеру подключены звуковоспроизводящие устройства, то при посещении странички вы слышите музыкальное сопровождение в стиле stop-drop’n’roll. Если же таковые устройства отсутствуют – не переживайте, эффект тот же.

Доктор предупредил, что операция мне предстоит серьезная и может затянуться. Проблема с эпителиальными тканями, малигнизация, тканевой атипизм, - вот что мне говорили при направлении на операцию. И поясняли, как для маленького: - дифференцировка утрачена, структура нарушена, нужно резать, пока не поздно.
Затянется, не затянется, - думал я, лежа на операционном столе и поудобнее устраиваясь лицом в ларингеальной маске, - мне-то какая разница? Буду себе под наркозом без чувств кайфовать. Это им тут работать, пилить и резать.

В клетке нас оказалось трое – я, мускулистый азиат-очкарик с татуировками Триады и безногий старик в тельняшке и бескозырке «Ермак». Больше всего мне докучал старик. Стоило задремать, как он, шурша культями по опилкам, устремлялся в мою сторону, бешено вращая глазами и клацая стальными челюстями. Лишь получив пинка под дых, старик уползал в свой угол, откуда грозил мне сухоньким кулачком и сыпал яростными шепелявыми проклятьями. Китаец наоборот вел себя пристойно. Сидя в позе лотоса, то напрягая все мышцы разом, то расслабляя их, он покуривал опиум и, судя по всему, мало интересовался происходящим вокруг. Опиумный дым, которым китаец по неволе делился с нами, приятно щекотал мозг где-то возле основания шеи. Хихикая от щекотки, я подмигивал старику – мол, как, огрызок человеческий, весело ли тебе, пепельница зубастая? На «Ермака», похоже, опиум тоже действовал. В ответ на мои подмигивания он начинал шумно грызть прутья клетки своими стальными коронками, мыча мотив чего-то вроде «не сдается наш гордый». Однажды я предложил очкарику как следует накурить деда – вдруг да осилит старость прутья, перегрызет их наконец, да по домам двинем. Китаец ничего не ответил, даже не посмотрел в мою сторону, свинья узкоглазая. Так и жили. Не тужили, только жрать уж больно хотелось. Да от «Ермака» с каждым разом все дольше отбиваться приходилось.

( дальше - сущий триллер )

Я никудышный спорщик.
Слишком быстро мне становится скучно от скорбной беспросветности оппонентов. И, что хуже высокомерия быстрой утомляемости, я неазартен. Если при первом заходе, излагая изящно, структурировано, аргументировано, без капли нудности, теорию, что, к примеру, огонь и пламень не так различны меж собой, я чувствую себя прекрасным молодым львом, то вынужденные повторы в моих же глазах делают меня бабуином-маразматиком, ведущим беседу с радиоточкой. Обвиняйте меня в нигилизме, малодушии и безыдейности, но большинство споров я сливаю на второй же подаче, подпиливая ветку дерева дискуссии, на которой сижу.

Тут, справедливости ради, я должен бы кокетливо признать собственную тугоухость и склонность к неконтролируемому вещанию. Но, вместо этого, я лучше спою песенку о том, что для вечной музыки не нужны батарейки.

- почему одни люди умные, а другие глупые? – спрашивает меня нежное юное создание.
- если верить в духовные перевоплощения и тысячелетия путешествий бессознательной составляющей личности, то разница в том, что кто-то еще очень мал и потому глуп, иные же достигли некоторой зрелости, - отвечаю я. – Но эта теория слишком социальна и справедлива. Если следовать ей, можно попасть в ловушку ожидания того, что ожидание само по себе является логичным и надежным путем к зрелости ума.
- ты про старых дураков? – спрашивает чудесное виденье.
- да, и про них тоже. Поэтому, можно представить себе такую картину – один и тот же завод, с поточных линий которого сходят карточки памяти – на 256 Мегабайт, на 512, на Гигабайт или 64 Гигабайта.
- есть ли логика в том, кому какая карточка достанется?
- есть спрос и предложение. Кому-то карточка на 64 гектара не по средствам и без надобности, зато полвина гектара – то, что надо.
- ясно, - прелестное дитя задумалось. – Только если все определяется спросом и предложением, откуда у людей, до рождения находящихся в равных условиях, могут быть разные финансовые возможности?
- то есть, откуда берутся средства у тех, кому по средствам обзавестись карточкой с максимальным объемом памяти? Хм… - задумался я (правда, она умница?). – Похоже, это могут быть только те накопления, которые духовной составляющей удалось сделать за время своего тысячелетнего путешествия.

Что-то мы, друзья мои, высоко сидим да далеко глядим. Только как-то не следим, что там в областях пониже творится. Нам ведь лишь бы повыше подпрыгнуть. Так? Конечно, так.

На сколько тысяч километров человек сумел подняться вверх, отсчитывая от беспристрастного уровня моря? Ответ зашкаливает. В то время как путешествие к центру Земли было и остается фантасткой. Подниматься легче, чем опускаться. Особенно, при душевном единении и согласии масс, о котором в рамках страны до сих пор принято думать как о чем-то недостижимом. Дауншифтинг – удел слабоумных или повредившихся. Всем прочим указан путь вверх. Причем, сверху же и указан. Физика, барахтаясь в чем-то, что не тяжелее и не легче воздуха, в качестве одобренной оппозиции вознесению выдвигает гравитацию. Сказочная оппозиция – ей помогают гигатонны земной плоти, но никто не понимает, почему ее – гравитационная – сила так мала, так же, как не понимают, чем она, по сути, является.

Температура. Вчера я был натолкнут на воспоминание о любопытном факте. Факт прост: температура плавления титана – чуть выше +1600 градусов по шкале Цельсия. Температура абсолютного нуля – чуть ниже -270 градусов Цельсия. Весь смех в том, что расплавить титан, как и более тугоплавких его товарищей, нам раз плюнуть, а вот до абсолютного нуля пока что – ни-ни, пусть и остаются какие-то сотые доли градуса. Вверх, только вверх. Кстати, морозильные установки отличаются значительно большей энергоемкостью, чем обогреватели. Греть гораздо дешевле, чем морозить.

Так, может, пора прекратить затянувшийся сеанс лицемерия и признать ничтожность хорошего со знаком плюс и плохого со знаком минус. Тот, кто не возносит нас к небесам, но низвергает в глубочайшие бездны, кто нас не греет, но морозит до остановки движения атомов – тот для нас свершает истинные чудеса.

Где-то видел такое:

В школе детишкам задали написать сочинение про домашних животных.
Девочку, написавшую лучшее сочинение, учительница попросила прочитать его вслух перед всем классом.
Девочка, умильно улыбаясь и кивая себе головкой в бантиках-косичках, рассказала о своем котенке, который очень любит играть с шуршащими целофанками, перышками на ниточке и заводными мышками, обожает пить молочко и кушать рыбку.
Когда девочка закончила читать, одноклассник спросил, убирает ли девочка какашки за своим котенком. Девочка брезгливо сморщила мордочку и сказала, что какашки убирают ее родители. Тогда это не твой котенок, а котенок твоих родителей, - мрачно заявил мальчик.

Такая вот диалектика – не знаю, ущербная ли, правильная ли по настроению – любить без говна можно, а вот обладать – фигушки.

Если бы мне еще неделю назад такое кто сказал, на месте бы в щепки ему харю разнес. Хотя, погодите секундочку. Неделю назад, друзья мои, думается, уже бы не стал разносить. Но вот за пару недель до того – точняк, ко всем херам бы расхерачил, бля, в кровавые сопли! Но, судя по всему, в нынешнем моем положении не следует винить никого, кроме госпожи Судьбы и ее верного посыльного Случая. Гребаный ебучий случай! Сука, как же у меня чесались руки раскроить это кукольное личико! Но, порядок таков, что если ты ему не следуешь, он все равно поглотит и упорядочит тебя по собственному разумению и классификатору. Не так ли, друзья мои? Все мы живем в тесной взаимосвязи с окружением, по праву или нет, но часто проникающим сквозь все слои нашей защитной оболочки, которую нам свойственно мнить девственно целой и непреступной. Совсем недавно я тоже думал, что быстрота реакции, сила, разумная осторожность в словах и поведении обеспечивают полный контроль ситуации, а, стало быть, хранят девственную непорочность моего существа от всего того, что я полагал за отвратительную грязь и мерзость, несовместимую с жизнью. Как же, ебать меня сраным дуршлагом, я ошибался! Блядь! Блядь!! Блядь!!! Простите. Я постараюсь рассказать все по порядку. И, смею надеяться, вы не сочтете горькую иронию произошедшего пошлостью. Впрочем, даже если и сочтете – ваше право. Это сейчас я склоняюсь в пользу ярлыка «горькая ирония». А если честно, это было самой нахуй блядь настоящей ебаной опизденевшей трагедией! Но, все по порядку.

( дальше - хуже )

Спи, мое счастье, усни
Помпеи угасли огни
Мы подзастряли в аду,
Нудном похмельном бреду
Никто на меня не глядит,
Тебе это, думаю, льстит
Похоже, мы снова одни
Цыц, моя гордость, не шкни
Усни, усни

Знаешь, все стухло давно,
В погребе скисло вино
Чумное костище чадит,
Под мышкой бубон как гранит
Кто-то молчит за стеной -
Похоже, пришли и за мной
Плачь свой скорее уйми
Вспомни не худшие дни
Усни, усни

Провален живот, да живет
Радость моя без хлопот
Пусть будет вдоволь страстей
Вокруг твоих милых костей
Спишь ты уже, иль не спишь?
Молчишь, мое сердце, молчишь…
Глазки не разомкни
Боже, спаси, сохрани
Усни, усни

Стоит только зажмуриться покрепче, как из бытовой тишины, коктейля, смешанного на пыльной основе крика миллиона мистически утробно молчащих на сверхнизких частотах предметов, проступает ритмичный стук топоров чесоточных клещиков, живущих в подушке лебяжьего пуха, под самой океанской раковиной твоего уха, под сатиновой нежностью дремлющей щеки. Выцепляя паузы из непрерывного биения твоего сонного сердца, клещи дружно ударяют топорами по волокнистым стволам перьевых пальм. Это глухой звон опального угличского колокола с вырванным языком, клекот расплавленного олова в зрачках казнимого, нервное стаккато вытягиваемой живой жилы – они пытаются предупредить. Чесоточные клещики росли быстрее прочих паразитов, со срубленных стрелецких голов они перекочевали в силосные коридоры Сухаревской башни, где свели бесноватого Якова Брюса в ходячую могилу глиняного голема, напитавшись дурной крови чешущего паршивца, оседлали пулю, дырявящую стопу Мазепы и жили с его прахом до второго пришествия Лебедя. От Лебедя до Ориона клещи плыли по млечному пути на глазастых финикийских галерах, по очереди сменяя друг друга на веслах и кнутах. Сбитая августовским звездопадом девяносто первого, флотилия клещей упала обратно на могучие крылья Лебедя, со свернутой шеей безвольно валящегося из космоса на поверхность бывшей Гипербореи. Жаркой метелью разнеслись пух и перья мертвой птицы по всем сторонам Европейского континента, неся на себе черную плесень племен озлобленных чесоточных клещей, отбрасывая их звездный час на световые годы и со скоростью тьмы приближая сумерки человечества. Поднаторев в африканском белокнижии, посулив сказочные жертвы рогатым ангелам, чесоточные клещи выучили ритм и ритуалы. Не спи! Слышишь? - они ворочают членистыми бедрами из стороны в сторону, опуская и поднимая топоры, но их стилизованные пальмы перьев лишь веревочка, петлей затягивающаяся на твоей шее. Приготовься, сейчас все взорвется. Стук топоров учащается. Два-восемь-ноль, сейчас-сейчас, восемь-девять, еще чуть-чуть, восемь-один. Давай! Слышишь? Оторви голову от подушки! Давай же! Подскочи в нервном испуге, брось тело в сторону! Первый гудок уже ушел в сгустившееся молоко. Вставай! Стук клещиков вот-вот сольется в монотонную вибрацию, и тогда я ничего не смогу сделать! Второй гудок – ты должна была поседеть от неожиданности, потерять дыхание от испуга, заикаться и судорожно пытаться проглотить хоть самый маленький кусочек прогоркшего воздуха. Третий! Нет, я этого не выдержу. Черт бы тебя побрал, хватит дрыхнуть!!! Четвер…

- Алло.
- Приветик. Не разбудил?
- Конечно, разбудил. Ты на часы смотрел?
- Не-а. Сидел, скучал, в ящик пялился. Подумал, вдруг ты тоже скучаешь…
- Да уж, так я скучала, так скучала, что уснула. В два ночи. Короче, если ты больше ничего…
- Что ничего? Эй. Эй!!! Куда пропала?!! Алло!!! Ау!!!!
- Да здесь я. Представляешь…
- Что? Что?!
- …сейчас услышала – звук какой-то в спальне, как будто упало что-то. Подошла глянуть - на подушке орех кокосовый. Вооот такой.

За свою лакейскую сущность я расплачиваюсь долгой скучной жизнью. Покрывая живот очередной любовницы взбитыми сливками, я не могу прогнать с лица заискивающую чуть виноватую улыбку. Слизывая патоку со внутренней стороны ее бедер, не решаюсь поднять глаза – с господами нельзя встречаться взглядом. В душе под хлещущими струйками воды я неизменно стою на коленях – проклятый двухметровый рост, его нужно скрывать. Вынужденно ссутуленная спина и покорно опущенные плечи привычно болят, согнутая шея – наверное, она никогда не выпрямится, не позволит мне оказаться лицом к лицу с небом, его звездами, дождем или облаками. Защелкивая наручники на чужих запястьях, нужно быть аккуратным, не оставить безобразных жирных следов пальцев на блестящем хромированном покрытии. Наручники должны быть такими же зеркальными, как спинка кровати, которую я полирую каждое утро. Струбцины, зажимы, расширители, баночки с лубрикатами – все на своих местах, идеально чистое, ни пылинки, ни смазанного отпечатка. Порядок стерильной скуки. Вечный холод кафельного зазеркалья, в котором я живу, - здесь нет ничего для меня. Ни наслаждения, ни покоя. Тихо, не говоря ни слова, лишь отвечая на вопросы и действия, в ледяных ладонях жар, прогибаясь, опускаясь и еле вздымаясь столько, сколько будет угодно. Сигарета, быстро, будто украденная, выкуренная под форточкой, короткий беспокойный сон – пока она в своих снах сбрасывает усталость и заново переживает счастье таящей ночи. Утром она оставит переполненную окурками пепельницу, чашку с засохшей кофейной гущей и следами помады, смятую простыню, надкусанное пирожное, крошки на полу и столике, заберет оплату вместе со щедрыми чаевыми, примет из моих рук пальто. Ее багаж я донесу до такси. Молча склонив голову, аккуратно захлопну дверцу, вернусь к уборке – эта рутина дисциплинирует. Не дает слишком углубиться в удручающее осознание серости нескончаемых дней.

С Володей Павликовым мы познакомились лет тридцать назад в детском саду. Я был в старшей подготовительной группе, а Володя работал, совмещая функции завхоза, дворника и сторожа. При детях Павликов практически не пил. Ему нравилась малолетняя публика. С нами он шутил, пел песенки и рассказывал сказки, в точности как усатый нянь из одноименного фильма.

Однажды, во время тихого часа мне не спалось. Радиоточка на минимальной громкости мужественным голосом нашептывала что-то вестерновое, майнридовое. Я лежал и вслушивался в суровые звуки радиопостановки, когда до меня донеслись еле различимые всхлипывания. Встав с раскладушки, я прошел на детсадовскую кухню, где обычно орудовала пышнотелая повариха Антонина Андреевна. Очень мне хотелось увидеть эту тетку хнычущей – в тот день за обедом, наказывая меня за не съеденное вовремя первое, Антонина Андреевна плюхнула порцию второго – половник мятой картошки и котлету с подливой – прямо в слизистые щи с застывшими кружочками оранжевого жира, плавающими на поверхности. То, что сейчас я бы назвал мстительностью, тогда мне казалось тягой к справедливости. На кухне, вместо мерзкой Антонины Андреевны, я застал Володю. Он сидел, угрюмо опустив нос в граненый стакан. Радом на столе стояла початая бутылка водки. Дядя Володя, вы плачете? – удивился я. Иди спать, - отмахнулся Павликов, опрокинул в себя стакан и снова налил его до краев. Кто вас обидел? Это Антонина Андреевна, да? – за тягу к справедливости бабушка шутя называла меня прокурором. День рождения у меня, - буркнул Павликов и кивнул на стакан. Не знаю, зачем я это сделал, но прежде, чем Володя успел моргнуть глазом, я подскочил к столу и залпом осушил двухсотграммовый стакан. Про водку мне было известно лишь то, что взрослые пьют ее по праздникам, а потом становятся смешными и страшными.

Помню, как водка обожгла гортань и заполыхала в желудке. Володя закричал что-то жуткое и матерное, откуда-то возникла двоящаяся Антонина Андреевна. Алкоголик проклятый! – заорала она на Павликова. Я – инженер, дура! – срывающимся голосом ответил Володя, после чего в глазах у меня все окончательно смешалось и я провалился в непроглядный мрак.

Впрочем, через секунду я открыл глаза и с удивлением обнаружил себя лежащим на диване в квартире Павликова. Только что был в детском садике, и на тебе. Что-то мне нехорошо, - икнул я. Закусывать надо, дружище, - Павликов сидел на краешке дивана и протягивал мне сосиску, наколотую на вилку. После сосиски я поел еще немного салата и картошки – благо, по случаю дня рождения, закуска у Володи имелась. Не поверишь, мне такое привиделось, - немного протрезвев, начал я рассказывать Павликову. Сам не верю, - перебил Вова. – Понимаю, конечно, шесть лет, мозга нету, но думать-то надо – двести грамм на твои пятнадцать килограмм! Какие еще шесть-пятнадцать? У меня дочке восемь… - начал я, но Павликов снова меня перебил: - Пожрал – теперь проспись. Если наблюешь, больше в жизни на день рождения не приглашу. Я послушно отвернулся к стенке и захрапел.

Проснувшись на раскладушке в родном детском саду под шепот радиоточки, я, помнится, удивился своему странному сну. Будто выпиваю я на квартире у Павликова, мне уже за тридцатник, дочка есть, а дядя Володя все такой же.

Конечно, за годы нашей дружбы я привык, что Павликов не стареет. Только всякий раз, как у меня де жа вю случается, все думаю – уж не опять ли Вова жизнь мою неразумную спасает? Много раз с тех пор напивались мы с Павликовым в слюни, пытался я его за машину времени разговорить, а он отмахивается, отшучивается – мал еще, говорит, поживи с мое, тогда и поговорим.

Некоторым людям так нравится умирать, что они посвящают этому большую часть жизни. И кто я такой, чтобы осуждать их? Нет, я не судья, не прокурор и не пристав. Я – Развлечение.

По-настоящему Великая депрессия началась тогда, когда рок-музыканты состригли свои длинные волосы. «Волос длинный – хуй короткий» - утверждает суффистская поговорка. Видно, что тут поработал Иблис, которому дозволили гулять по земле. «Он безнадежен» - так османы говорят о нем, Шайтане-Сатане, противном и богомерзком, - но головы бреют исправно.
Тогда же обрела второе рожденье китайская мудрость: «Китайцы не дают человеку такой пытки, вынести которую было бы ему по силам». Ау, кто тут выше? Кто еще чего даст взамен? Папа, отдохни, Рим далеко – даже сам от себя, каким рассчитывал быть вечно.
Выходящая в свет вот уже почти триста лет «The Times» сменила вывеску. Времена меняются, - так, должно быть, согласившись с Бобом Диланом, решила верхушка. Обновленная Таймс стала зваться «The Happy Times». С приписочкой мелким текстом под основной шапкой – «Forever gone». Ах, как это по-английски тонко.
Больше всех, как всегда, метались те, кому больше всех надо. Традиционное долларовое признание «In God we trust» порхало от вполне христианско-торгового «In Goods we trust» до пахнущего серой бафаметчиной «In Goat we trust». Сложно решить, на кого уповать, когда не веришь никому и ни во что. Особенно, если последнее, во что верил, приходится менять на ходу этими дурацкими лозунгами.
В России к вопросу подошли максимально практично. Учуяв запах разливающейся Великой Депрессии, власти и те, кто от нее неотделимы никакими клиньями, подняли цены на алкоголь и, не щадя средств, усилили контроль наркотических оборотов.
Что говорить, руки опустились даже у самых злостных мастурбаторов. Даже им, чтобы поднести сигарету ко рту, приходилось распластываться на полу, так как кроме неживой тверди поддержки ждать было не откуда.

Тем временем, то тут то там в сети продолжали появляться заметки неизвестных авторов, со всей прямотой рассказывающих о своем одиночестве, непонятости и общей подавленности. Мировое правительство, собрав остатки воли и сил в кулак, бросило эти еле живые остатки на расследование. Скорее всего, Мировое правительство действовало судорожно-рефлекторно, как бывает подрагивает остывающий труп. Остатки что воли, что силы оказались предсказуемо скудными и растаяли в накатившем жаре депрессии, так и не дав результата. Что, впрочем, никак не сказалось на объемах и частоте появления на общедоступных порталах депрессивной галиматьи. Последние из задыхающихся в сугробах собственной перхоти ученых выдвинули теорию о неравномерности воздействия гравитации на различные живые объекты, назвав свое детище скромным возгласом «Жизнь за унылыми!». Профессор Дедвин, впоследствии убивший себя путем поглощения собственных очков в роговой оправе, предсказал, что оставшись в уютной обстановке безжизненности, унылые сапиенсы наверняка начнут проявлять интерес друг к другу и восходящая спираль эволюции продолжится. Хотя, тот же профессор Дедвин говорил, что проглотит собственные очки, если жизнь не проложит себе путь хоть поверх мертвых тел, хоть сквозь них.

Что касается меня, то я наконец нашел повод меньше пить и курить. Что бы кто ни говорил, а сила притяжения растет, подносить ко рту стакан или сигарету становится все труднее и дороже. Зато тяжелые предметы в моих руках будто бы сами тянут руки, чтобы как можно скорее обрушиться на выбритую голову очередного несчастного, неспособного вынести пытки, посланной ему китайцами вместе с прощальным воздушным поцелуем счастливых деньков.

Школьная учительница английского языка Софья Моисеевна, пожилая черепаха с жиденькой шевелюрой цвета медной проволоки, неизменно вопрошала «ху из он дьюти тудей?» и «ху из эбсент тудей?». После надлежало поведать учительнице о том, как провел утро.

- Ай вош май фэйс виз ворм вотер, - отрапортовал мой одноклассник Дима.
- Теплой?! – взвилась Софья Моисеевна. – Ты что, старик что ли, теплой водой умываться?! Садись! Двойка!
- Колд! Колд! – испугался Дима. – Ай вош май фэйс виз колд вотер.
- Вот так-то лучше, - удовлетворенно кивнула Софья Моисеевна.
Битвы за здоровый образ жизни молодежи неизменно оставались за ней.

Потребительскую корзину корежит между булимией и ботулизмом, но все меняется. Сегодня мы обходимся тем, что имеем. А завтра, быть может, ты не сможешь обходиться без меня, я не смогу обходиться никак, а все прочие просто перестанут существовать. Сегодня в свете морозного солнца меня преследует запах паяльной лампы, такой холодный, что ломит зубы. Ты же несешься своими секундами к долинам ночной Индии, по которым крадутся мускусные олени-вампиры. Их заячьи уши и острые волчьи клыки, запах мускуса – вот что тебе нужно сегодня.

Старый добрый Вудро Вильсон, за свое миролюбие каких только обидных прозвищ ни сыскал он – и Вудроватый Вильсон, и Хитровудрый, и даже Вудрак. Горела ли шапка на Вудре, освещая путь американскому народу, крал ли он дубинку другого Вудро, довольно ли было на него простоты, а Мировая Война шла себе летящей походкой, танцевала по Европе венским вальсом, чтобы после отведать зачарованного яблочка и на двадцать лет уснуть в хрустальном гробу. Тот, кто разбудил ее мертвенную бледность поцелуем, колючим и щекотливым от щеточек усов, мог не беспокоиться – Вудро умер безвозвратно, без надежды на поцелуй потомка принца Зигфрида.

Вот и мне завтра станет совершенно невозможно жить в худом мире собственных во гробе спящих желаний. Треснет хрусталь, расползется ткань, лопнет кожа, свершится кровавое омовение. С добрым утром! Путешествующие из ночи в день олени-вампиры на заре придут облизать мои окровавленные ладони. Кто-то пойдет в атаку, кто-то обосрется, а мне есть на что убить сегодняшний день. Нужно до завтра если не понять, то хотя бы придумать, что я хочу изменить раз и навсегда, чем пожертвовать и что уничтожить на пути к новой потребительской корзине, в которой не должно остаться урчащих неудовлетворенностью пустот.

Не знаю как у вас, а со мной такое часто приключается. Выпиваешь в компании, разговоры разговариваешь, а потом ловишься на полнейшем невязании лыка. То есть, вроде как и не требует никто, чтобы ты лыко вязал, потому как лыка нет, да и знать никто не знает как это лыко выглядит. Но если представить себе лыко в виде черенка от вишенки, который нужно во рту языком завязать в узелок, то невязательное состояние представляется вполне наглядно. Думаешь, что просишь Мариночку передать тебе еще вон тех восхитительных крабовых палочек, а на самом деле попросил Резиночку продать вагон гробовых лапочек. Это все почти что мило и как бы даже забавно, если не начинать игриво щупать Мариночку под столом, особенно вилкой, на которой истекает слизью маринованный опенок. Лишь однажды пьяное заговаривание привело к поистине ужасным результатам.

Сидели мы как-то у Володи Павликова. По правде, не сидели, а лежали. Было лето и своих женщин инженер сослал на дачу с наигранным драматическим требованием собрать смородину так, чтобы ни единой ягодки не пропало зазря. Пока женщины, надо думать, обирали кустики, мы с Володей валялись на их с Дзюбой-средней супружеском ложе, пили водку и курили самые вонючие папиросы, что удалось найти. Наслаждаясь холостяцкой свободой, мы с Павликовым обсуждали крайне важный вопрос – что подарить нашему общему другу Ильдару Антоновичу Шутко. Младший научный сотрудник Шутко был моложе нас, но сильно мундштуковитей. За бесполезный подарок он мог не только обругать дарителя, но и отказать ему в добавке горячих блюд. Я предлагал подарить Ильдару набор-недельку – семь завязанных галстуков всех цветов радуги. МНС-то он МНС, да руки как у всех умников, из жопы. А тут галстуки завязанные – красота! Вован спорил со мной до водочных соплей. Он утверждал, что лучший подарок тот, который сделан собственными руками, и настаивал на портативном атомном реакторе, который собирался собрать из пустых пластиковых бутылок, лимона и рыболовных грузил. Я, войдя в кураж, заявил, что хренушки чего у Павликова из этой затеи выйдет. Володя, как настоящий инженер, тут же схватил лист бумаги, ручку и принялся чертить параллели поперек перпендикуляров, чередуя их с трехэтажными формулами, чтобы показать, насколько смешны и ничтожны мои сомнения. Собственно, тут меня и осенило. У Володи вышла отличная поздравительная открытка – пока Ильдар разберется в ее бесполезности, мы уже успеем навернуть по паре порций горячего. Выхватив ручку, я хотел финальным штрихом превратить мазню в подарок. «С днем рождения!» - вот что я хотел написать в свободном уголке, но с перьевой ручкой Павликова сумел лишь продырявить лист, да поставить кляксу. Вова, - сказал я, - у тя дома шуриковый рачки есть? Шуриковые рачки? – взгляд Павликова прояснел так, будто всю водку я выглушил самостоятельно. Шуриковые рачки – вот что мы ему подарим! – выкрикнул Володя. Я пытался выяснять, с чего он вдруг так возбудился и что за рачки мы подарим привереде Ильдару, но был вытолкан из квартиры Павликова. Дескать, ему еще шуриковые рачки мастырить.

В следующий раз с Павликовым я встретился непосредственно перед дверью деньрожденного Ильдара. В руках Володя держал очечник. Подарок, - пояснил Павликов. – от нас с тобой. Шуриковы рачки? – усмехнулся я. Они самые, - грустно вздохнул Володя, и добавил: - нечего ржать, сволочь, ты их придумал, моя совесть чиста. При вручении подарка Володя, потупив взор, толковал Ильдару, что это такие специальные очки, их нужно одевать перед сном. Предупредил, что последствия могут оказать самими непредсказуемыми, чем сильно насмешил именинника. В горячем нам тем вечером ни разу не отказали.

Это был последний день рождения, который Ильдар Шутко отмечал в нашей компании. Как я узнал много лет спустя, однажды Ильдар лег спать в Павликовых рачках. Ему приснилась свадьба лучшей подруги, на которую его пригласили в качестве гостя. Ильдар во сне расстроился, и подумал, что лучше бы ему приснились похороны лучшей подруги, где он будет таким же гостем. Ему приснилось и это. Тогда, не просыпаясь, Шутко решил, что лучше уж чтобы на похороны его не приглашали. Проснувшись, Ильдар в сердцах разбил наш с Павликовым подарок и больше никогда не звонил своей подруге.

Гад ты, Володя, - как можно ласковее сказал я, услышав от него эту историю. А ты, лучше что ли? – огрызнулся Павликов. – Мне, думаешь, горячего хотелось меньше, чем тебе?

По случаю двенадцатилетнего юбилея моего любимого супергероя Человека-Пиздеца, а так же в тыквенно-свечном свете приближающегося Хэллоуина!
Только здесь и только сейчас! Может быть, когда-нибудь потом где-то еще, но пока так.
Специальная адская серия печатных радиокомиксов!
Спешите видеть! Если вам нравится разглядывать картинки
Спешите читать! Если это таинство вам доступно.

ЧЕЛОВЕК-ПИЗДЕЦ. ВЫИГРЫШ ИЛИ АД.



( Happy Halloween )

Есть мнение, что человеческую ложь, особенно подспудную, проще всего заметить по примерам, приводимым в качестве доказательств или наглядных пояснений излагаемого материала. Так инженер Володя Павликов попался на кривлянии по поводу неудобства своего нового жилья. Огромная квартира под самой крышей сорокаэтажной новостройки, окна во всю стену, прекрасный вид на реку и бегущие к восходу поля – и это после однушки на первом этаже хрущевки. Апартаменты подвешенной комфортности, - морщился Павликов в ответ на поздравления с новосельем. – У Прометея на скале и то уютнее было, к нему в гости орел прилетал. А я на той же скале, только голуби с крыши на стекла срут. Понятно, что Володя не хотел дружеской зависти, но на Прометея он зря сослался. Выходит, не верит он своим словам, как, ясное дело, инженер не верит в то, что был когда-то такой парень Прометей, огонек олимпийский тиснувший.

Квартира Павликову, само собой, не за просто так досталась. Он, в точности как Прометей, бился над решением проблемы морально-этической, тесно связанной с энергетическими ресурсами. Сказать, что Павликов изобрел телепортационную машину можно, только это будет ложью. Телепорт изобрели задолго до него. Изобрести-то изобрели, да поспешили спрятать этот пандорскй бокс куда подальше – как раз по морально-этическим и энергетическим соображениям. С одной стороны, чтобы раскочегарить телепорт требовалось столько энергии, что всем Лас Вегасам вместе взятым за час не прожечь. С другой – работал телепорт по принципу факса. То есть, сканировал оригинал, оставляя его неизменным, и выплевывал точную копию, из подручных атомов собранную, на противоположном конце-кабинке. Клонирующее побочное действие телепорта отчетливо пахло серой и хаосом, ничего удивительного, что на долгие годы чудо техники было засекречено практически до полного забвения.

Павликов, будучи агностиком-инженером из тех, что молятся на хорошо забытое старое, стал телепорту хорошим крестным папой, вернув изобретение с того света на этот. Конечно, Володя долго и упорно дорабатывал устройство, значительно снизив его размеры и потребляемую мощность, но аппетиты машинки по-прежнему оставались волчьими, а эффект клонирования все так же поражал воображение своей чудовищностью. Что сделал Павликов? Поняв, что, как и когда, он задал правильный вопрос – где. Где можно использовать энергоемкий аппарат, выбрасывающий в любом выбранном месте копию человека, ничем не отличимую от оригинала? В салоне автомобиля, вагоне поезда, кабине самолета или вертолета. В автомобилях телепорт заменил подушки безопасности – энергии, выделяемой при столкновении, хватало, чтобы запустить процесс. Водитель и пассажиры оказывались в безопасности, в то время, как их предыдущие тела сгорали в искореженном металле транспортного средства. Чтобы избежать казусов выживания оригиналов, в дополнение к телепортам салон оснащали зарядами пластида, добавляющими энергию взрыву и обеспечивающими быструю и безболезненную смерть прообразам успешно телепортированных.

Вот сейчас Павликов не верит в Прометея. А поверит ли кто-нибудь через тысячи лет, что был такой инженер Павликов, до которого людям, попавшим в катастрофу, пытались сохранить жизнь, а не взрывали их на фонтан кровавых брызг?

Свое открытие инженер Володя Павликов назвал Дзюбой – по фамилии тещи, любезной Антонины Андреевны. Сидели мы с Павликовым на его кухне, выпивали. Пельмени проскочили, колбаска закончилась, огурчики схрустелись, а выпить, как ни странно, еще оставалось. Тут он и говорит, давай, мол, Дзюбой закусим. Ну все, думаю, привет у Вовы открылся – тещу с пьяных щей каннибалить удумал. Антонина Андреевна как раз Володину дочку Машеньку из садика привела и теперь демонстративно проплывала массивными телесами мимо кухонной двери, брезгливо морща нос на наши посиделки, окатывая нас океаническими волнами соленого презрения. Не, не этой Дзюбой – хитро улыбаясь шепнул Павликов и выскользнул из кухни. Вернулся через минуту с газетным свертком, местами желтеющим жирно-масляными пятнами. Чтобы избавиться от тещиного надзора, Павликов закурил папиросу – Антонина Андреевна тут же захлопнула кухонную дверь и отправилась рассказывать Машеньке, мирно смотрящей мультики в соседней комнате, каков гусь ее отец и как ему наплевать на ее хрупкое здоровье. Под аккомпанемент голосовых литавр тещи, доносящийся через фанеру стен, Володя развернул газету. Вот, сказал он, прошу любить и жаловать - Дзюба закусочная. Прямо скажу, аппетита закусочная Дзюба не вызывала – на газете лежали две подвяленные тушки, напоминающие мышиные, если бы не покрывающая их чешуя. Да ты не смотри – пробуй! – с этими словами Павликов взял одну из Дзюб и разом откусил от нее половину. Только больше половины не откусывай, - хрустя закуской предупредил Володя. Половины? Дрянь эту в рот? Уж лучше б такое в жопу, где не ступала нога человека. Ну, не хочешь – как хочешь. Павликов опрокинул стакан, взял вторую Дзюбу и так же отхватил половину. Что ж ты первую не доел, а за вторую хватаешься? – спросил я. Или они у тебя как раки – шейка вкусная, а остальное в мусор? Смотри! – Павликов торжественно поднял два дзюбовых огрызка, потер их друг о друга и положил на газету. На моих глазах полудзюбия зашевелились, задергали оставшимися лапками. С тех сторон Дзюб, где их обкусал Павликов, огрызки начали набухать и сочиться чем-то маслянистым. Будьте любезны! – через минуту на газете лежали две абсолютно целые Дзюбы, будто и не кусанные вовсе. Блядь! – не скрывая восхищения, воскликнул я. – Они что, правда съедобные? Я же не помер, - резонно заметил Володя. – Мало того, что съедобные – они бесконечные.

В тот вечер мы много выпили, а уж сколько Дзюб съели – неведомо. Они действительно оказались очень даже ничего, почти как кальмары из пакетика, разве что потверже. Я плел Павликову восторженную хрень про ожидающую его нобелевку, про накормленную раз и навсегда Африку, про решение всех проблем – вдруг из Дзюб еще и топливо делать можно - а там уж и до рая из нашей преисподней форточка открывается. Павликов лишь гордо улыбался, да похрустывал своим изобретением. Перед тем как уползти восвояси, я все же спросил, почему Володя назвал это чудо Дзюбой. Ты мою тещу видел? – вопросом на вопрос ответил Павликов. – А жену с дочкой? Еще бы не видел! Я повнимательнее присмотрелся к тушкам на газете – фирменной бородавки, украшающей носы всех женщин в семье Павликова, не наблюдалось. Да ты подумай, - прервал мои размышления Павликов, - моя теща минус сорок килограмм и двадцать лет – вылитая жена получится, как с непорочного зачатия спрыгнувшая. А Машенька – ей лет двадцать прибавь и столько же килограмм – жена капля в каплю, ни одной моей черты. Дзюбам мужики не нужны – они сами по себе множатся.

Соколиная охота в свое время считалась развлечением статусным, как сейчас гольф или теннис в закрытых клубах. Соколы ценились на вес иридиевых плашек, и владеть ими могли лишь персоны, получившие личное соизволение императора. Тем не менее, купчиха Пульхерия Уленская, пережидая фашистское наступление сорок первого года у родственников в западной Украине, помутилась рассудком и свернула шею своему любимому сапсану по имени Герцог Жацкий. Она уверилась в том, что гордая птица символизирует нацистскую Индию, а потому ее надлежит уничтожить. Герцога Жацкого Уленская пережила всего лишь на день. Не в силах сносить скорбь по собственноручно умерщвленному любимцу, купчиха удавилась в петле, свитой из шелкового пеньюара.

Царствующий в ту пору Леонид Первый Александрович, вопреки церковным канонам, настоял на причислении Пульхерии к святым мученикам и помещении мощей самоубивицы в столичном храме Живоначальной Троицы. В знак протеста, патриарх Ярославля и всея Руси Борис покинул свою резиденцию, переехав сперва на другую сторону Волги, негласно считающуюся провинциальной частью Ярославля, а после и вовсе отправился в захолустье Петербурга. Там Борис вскоре погиб при артиллеристском обстреле Васильевского острова британскими союзниками Индии. Однако, против общественных чаяний, император Леонид никаким образом не среагировал на смерть Бориса, тем самым предав строптивого патриарха забвению. Образ же Св. Пульхерии Защитницы довольно агрессивно пропагандировался и вдавливался в массовое сознание. Телевизионные выпуски фронтовых новостей неизменно начинались и заканчивались трансляцией образа Уленской – с сапсаном, прижатым к обширной груди, и нимбом, подчеркивающим аристократическое изящество ушной раковины Защитницы.

«Россию не задушить!» - так начал свою речь император Леонид перед войсками, за его спиной на ветру полоскался традиционный российский пентаколор, в центре которого на геральдическом щите теперь вместо столичного ярославского медведя кверху лапками покоилась соколиная тушка. – «Мы! Мы задушим фашистскую сволочь голыми руками, как Пульхерия Защитница!» И воины, сверкая очами, шли душить фашистскую сволочь голыми руками, так как с вооружением в мирной России, окончившей последнюю войну при царе Сале, было туго. Для поднятия боевого духа, каждой дивизии, помимо образа Св. Пульхерии и обновленного знамени, придали охотничьего сокола, которого надлежало публично душить.

Арабские шейхи обливаясь слезами смотрели в новостных выпусках CNN показательные расправы над несчастными птицами. Никто не думал, что их нефтяные сердца можно растопить, но, похоже, чудо ждало своего часа. В самый разгар кампании фашистская Индия лишилась финансовых вливаний из арабских стран, полноводный денежный поток иссяк. Видя падение котировок, Англия бросила своих хозяев, выйдя из войны через позорное для себя Московское Соглашение. Тут и суровая русская матушка-зима подоспела, озябших до костного мозга индусов душить стало веселей – чтобы хоть как-то согреться, они распускали свои чалмы и повязывали их вокруг шеи – от своей тряпицы и погибали. К весне от полумиллиардной армии Индии остались лишь разрозненные клочья, неугомонные сикхи с пятками, до мяса сожженными противогололедной химией русских городов. Но даже эти бесстрашные, безумные и фанатичные до крайней степени фашисты не смогли уберечь горла от окрепших в боях рук защитников.

Война окончилась победой над интервентами и полным истреблением соколов. Остаток своей жизни император Леонид посвятил популяризации гольфа и тенниса среди государственной элиты, но успеха в этом добился лишь его сын Николай, вступивший на престол царем Николаем Третьим Леонидовичем. Сам же Леонид погиб при взрыве, случившемся во время торжественного открытия нового трансевропейского нефтепровода. Ходили слухи, что он пал жертвой заговора – любители соколиной охоты так и не смогли простить императора-победителя.